June 25th, 2002

лялёнок

(no subject)

В полдень Найдан-Доржи вышел из тюремных ворот на улицу. Было тепло, бабье лето. Еще в камере ему объяснили, что расстрелянных зарывают на пустыре за городом, но он добрался туда лишь к вечеру. По дороге зашел на рынок, приобрел там зеркальце с ручкой и горсть конопляного семени.

Как и везде, на закате здесь тоже подул ветер, остудил голову, чисто выбритую тюремным парикмахером. В домишках на окраине розовым закатным огнем полыхали окна. Пустырь служил и кладбищем и свалкой, кругом громоздились кучи мусора, поросшие лопухами и крапивой. Мусор был старый, почти опрятный. Свежий теперь вывозили редко, а еще реже довозили до этого места. Чаще сваливали где-нибудь по пути. Пахло чужой травой, чужой осенью, и все-таки запах тления витал над пустырем — кажущийся, может быть, проникающий в сознание не через ноздри, а через глаза, которые видят эти подсохшие глиняные комья над телом Цаган-Бурхана. Солдатик-бурят из конвойной команды рассказал, как найти его могилу. Найдан-Доржи думал увидеть хоть какой-нибудь бугорок, но увидел плоское, чуть более светлое, чем земля вокруг, пятно плохо утрамбованной глины с торчащим вместо креста черенком сломанной лопаты. Невдалеке валялся искалеченный венский стул, Найдан-Доржи добил его о землю и развел из обломков небольшой костерок. Опустившись на корточки, вынул мешочек с заговоренным песком, посыпал приплюснутый бугорок над телом вана, прочитал молитву. Затем достал свое зеркальце, высыпал на него из кармана немного конопли: кунжутных зерен на рынке не оказалось. Осторожно водя пальцем, как это делают женщины, когда перебирают на столе крупу, он выложил из конопляных зернышек фигурку скорпиона и долго шептал над ней, пока все грехи тела, слова и мысли покойного не переселились в этого скорпиона, сотворенного на поверхности зеркала. Стекло под ним отражало небо с проступающими кое-где звездами. Стемнело, тогда Найдан-Доржи начал сбрасывать коноплю в огонь, но не всего скорпиона сразу, а по частям: сначала правые лапки, потом левые, потом загнутый хвост и тулово. Он сбрасывал их резкими щелчками, и грехи его ученика сгорали вместе с конопляным скорпионом, обращались в дым, рассыпались пеплом в этом костре на окраине Новосибирска. Найдан-Доржи сел прямо на землю и запел, раскачиваясь:
— Ты, создание рода размышляющих, сын рода ушедших из жизни... Послушай... Вот и спустился ты к своему началу... Плоть твоя подобна пене на воде, власть — туман, слава и поклонение — гости на ярмарке... Все собранное истощается... высокое падает... живое умирает... собранное разъединяется... Все обманчиво и лишено сути... Не стремись к лишенному сути, ибо новое перерождение твое будет исполнено ужаса...

Его ученик хотел покорить полмира, как Чингис, а теперь лежал в могильной глине, и наконец-то Найдан-Доржи, всегда знавший, как печально любое завершение, мог сказать ему об этом прямо.

— Пусть огонь победит деревья... Вода победит пламя... Ветер победит тучи... Боги да укрепятся истиной, истина да правит, а ложь да будет бессильна, — пел Найдан-Доржи. Он ждал, что вот сейчас одна звезда над ним загорится ярче прочих — из сердца Будды исторгнется белый луч, ослепительно сияющий и полый внутри божественный тростник, растущий вершиной вниз, пронижет землю, и душа Цаган-Бурхана, покинув мертвое тело через правую ноздрю, с тихим свистом, который слышат лишь посщященные, втянется в сердцевину этого луча, унесется по нему к звездам, как пуля по ружейному стволу.

Найдан-Доржи смотрел вверх, но темно и пусто было в небесах. Все сильнее дул ветер, догорал костер, комья сухой травы бесшумно пролетали над его синеющими языками и пропадали во тьме.
лялёнок

(no subject)

В 1755 году европейского летоисчисления джунгарский князь Амурсана поднял антиманьчжурское восстание, был разбит, бежал в Россию и впоследствии умер от оспы в том же городе, где позднее скончался ссыльный прапрадед барона Унгерна — в Тобольске. Требование Пекина выдать его тело было отвергнуто Петербургом. Ближайший соратник Амурсаны, Шидр-ван, был схвачен и повешен, после чего у китайского императора родился сын с красной полосой вокруг шеи: это означало, что в нем возродился дух Шидр-вана. Младенца казнили особо страшным способом — все его тело по кусочкам выщипали через дырку в монете-чохе, но спустя год императрица вновь родила сына, и его кожа оказалась пестрой, покрытой оставшимися от прежней казни шрамами. В третий раз воплощенный Шидр-ван был убит с помощью лам-чародеев и более уже не возрождался. Но над Амурсаной, умершим далеко в России, соответствующие заклинания не были произнесены, его дух сохранил способность к новым воплощениям.